10 Декабря, 2018
Марианна Мур. Что есть годы

Марианна Крэйг Мур (англ. Marianne Craig Moore; 15 ноября 1887, Сент-Луис, Миссури, — 5 февраля 1972, Нью-Йорк)


Американская поэтесса, одна из ведущих представительниц модернизма, лауреат многих премий (включая National Book Award и Pulitzer Prize в 1951 году), писавшая в своеобразной, яркой манере, сочетавшей точность и насыщенность с обильным цитированием и редким умением «многообразие идей вложить в один, компактный образ». Т. С. Элиот назвал творчество Мур «частицей того очень редкого вещества, что называется неэфемерной современной поэзией».



ЧТО ЕСТЬ ГОДЫ



В чем мы безвинны, в чем

Мы виноваты? Все на свете смертны,

Все жертвы под мечом.

Кто объясненье даст: откуда — храбрость,

Все это убежденное сомненье,

Весь этот зов немой и слух оглохший,

То, что в любой беде и даже в смерти

Вселяет в слабых страсть-

Быть, не poбеть, не пасть?



Всех прозорливей тот,

И тот исполнен радопи и силы,

Кто смертность не клянет

И в злоключенье — в заключенье — может

Подняться над собой, как море в бездне,

Которое, стремясь освободиться,

Сражается, но в берегах оставшись,

В смирении своем

Спасает свой объем.



Поэтому лишь тот,

Кто сильно чувствует, не суетится.

Так птица, что поет,

Становится стройнее и красивей:

Хотя она в плену, в ее руладах

Мы слышим: наслажденье недостойно,

Лишь в радости достоинство живого.

Пусть смертно естество,—

В нем будущность всею!



ПОЭЗИЯ



мне она противна: есть кое-что поважнее всей этой волынки.

Однако, даже питая к стихам презренье, можно при чтенье

в них обнаружить внезапно определенную непод-

дельность.

Рукой мы хватаем, зрачком

видим, волосы встанут торчком,

если надо, и это все ценится не потому что



может служить материалом для высоколобых интерпретаций, а

потому что

все это приносит пользу. Но если смысл сместится и

непостижным станет, все мы скажем одно и то же:

нет,

нельзя восхищаться тем, что уму

недоступно — летучая мышь, во тьму

летящая в поисках пищи или висящая головой



вниз,рабочий слон,споткнувшийся вдруг мустанг,рычащий под

деревом волк, невозмутимый критик, чья лениво

дернулась кожа, как от блохи у коня, болельщик

на матче бейсбольном, по статистике специалист —

и не зачем вовсе

грань проводить между «деловыми докумениши и



школьными учебниками»; самоценны все эти факты. Вот где

надо грань проводить:

в следах на подмостках от полупоэтов поэзии нет, одна

пустота,

но если истинные поэты стать сумеют средь нас

«буквалистами воображения», подняться над

банальностью наглой, и наш взгляд поразят

воображаемые сады с настоящими жабами в травке«, вот

тогда, соглашусь,

нам она в руки дастся. А пока, если требуется, с одной

стороны, чтобы сырье поэзии было

сырым до самой своей глубины

и чтоб пленяла, с другой стороны,

неподдельность-значит, поэзия вам интересна.



ИРЛАНДИЯ СПЭНСЕРА



все та же;

приветлива и чудо как зелена,

зеленее, клянусь, не бывает страна.

Что ни имя, то песня, без исключенья.

Разоблаченья от преступников

отскакивают, как мячи; и удары тоже;

но упаси тебя боже обидеть преступника невниманьем.

Ирландцы — дети природы:

плащи-как накидка

венерина, оторочена звездами, на шее

заастегнута глухо, с иголочки новые рукава.



Если в Ирландии вправду

на арфе, бывает, играют вспять

и папоротниковых семян набрать

в полдень бегут, чтоб задобрить впрок

«титантов в броне с головы до ног»,

неужто семян не найдется, чтоб

отучить от упрямства, а волшебству

вернуть права?

Недотепы и горемыки

в ирландских легендах обходятся без матерей

преспокойно, но без бабушек-ни за что.



Эпизодик в ирландском духе:

пара осталась без брачных уз,

когда прапрабабка моя, любой союз

крушившая в пух с мастерством

врожденным, изрекла: «Жених выше похвал,

без сомненья, есть возраженье

единственное: он не

ирландец». Кто фей

перехитрит, ведьм дружить уговорит,

кто продолжает орать

опять и опять: «Не уступлю!», тому не понять,



что с вободным бывает тот,

кто в плен добровольный идет

к безграничной вере, пусть циник зовет

ее наивностью. Быстрые длинные пальцы

расправляют с трепетом бабочке крылья

в летний зной тончайшей иглой

и шалея дрожат над павлиньим хвостом,

мелькнув, зацепляют шерстинкой

за крылышко ястреба — это гордыня

хорохорится ныне, как в колдунах,

не безумие вовсе. Искусные руки не всуе



лен для камчатного полотна треплют —

выбеленное ирландской погодой холодной,

оно неподвластно стихии водной,

как серебристая замша, как живая кожа.

Бусинки витые, полумесяцем вьгнутые, золотые

выемки разве сравнятся

с висюльками фуксии пурпурно-коралловыми?

О Эйре, ужели кайра-танцорка

и тетерка и коноплянка-певица,

чей серебрится голос, как звук клавесина,

ужель знаменуют упорство милейшие птицы?



Значит, выходит такая картина:

они — заколдованный Джеральд, который спроста

превращался в оленя или в громадного кота

зеленоокого. Ввиду житейских неудобств

они невидимками стали, на земле

им жизни нет. Ирландцы твердят: «Ваша печаль —

нам в печаль, а ваша радость —

в радость и нам». Мне бы хотелось

в это поверить хоть частью ума.

Я в печали, уйму раздраженье едка ли, я ведь

ирландка сама.


adebiportal.kz
adebiportal.kz